Главный сказочник Казани
И не только Казани. Сказки Бориса Вайнера давно перешагнули границы нашего города и радуют детишек всей страны. Как это удаётся главному сказочнику – он сегодня расскажет сам.
БУГУЛЬМИНСКОЕ СКАЗОЧНОЕ ДЕТСТВО
– Борис Григорьевич, ваша творческая биография впечатляет: стихи, песни, переводы, пьесы, редактирование детских журналов… И всё это такое сказочное! Как вы стали сказочником?
– Думаю, пристрастие к этому жанру во мне существует с детства. Жил я тогда в Бугульме и был активным участником школьной художественной самодеятельности. Среди героев, которых я играл, присутствовали и фольклорные вроде Ходжи Насретдина, и сказочные. Я много читал, причём мне часто нравились те истории, где реальное соседствовало с волшебным. Очень любил и народные сказки, и авторские – Аксакова, Лагина, Олеши, и даже литературные сценарии мультфильмов – была такая книжная серия... Так что в журнале для младших школьников «Зонтик» и альманахе «Будильник», которые я много позже издавал, сказки появлялись не случайно.
СКАЗОЧНЫЕ ПОДХОДЫ
– Вам самому что ближе и интереснее из всего многообразия ваших жанров?
– Естественно, мне дороги они все. Но ближе всего стихи для детей. Во-первых, они должны быть в высшей степени организованной речью, чуждой неточностей и некорректности, а мне нравится этого добиваться. Сказать просто то, на что «поэт для взрослых» потратил бы кучу умных слов, – это и есть, в частности, работа детского поэта, сложная («Адский труд», как написал мне когда‑то Борис Заходер – кстати, бывший студент Казанского университета), но крайне увлекательная. А во-вторых, большая часть детских стихов содержит улыбку – и это мне тоже по сердцу, не случайно я начинал с юмористики.
Люблю я и сказки в прозе, где стараюсь найти новые подходы и сюжетные ходы, и песенный жанр. Многие литераторы считают этот последний второстепенным, но я не согласен. Просто здесь поэт работает рука об руку с композитором или исполнителем и должен иногда в чём‑то идти им навстречу. Как, скажем, драматург – театру. Что не всем авторам по вкусу. А если я сам пишу на свои тексты музыку, то с соавтором у меня прекрасное взаимопонимание.
СКАЗОЧНЫЕ ПЕРЕВОДЫ
– Вы переводите сказки с разных языков и литературно адаптируете к русскому. Как происходит этот процесс? Как вы находите «своё» произведение, которое захотите перевести?
– Нахожу по-разному. Обычно такие произведения «находятся» сами. Прочёл нечто, перевода не имеющее, понравилось – взялся за работу. Иногда мне просто не по душе уже существующие переводные версии какого-то произведения, а само оно – по сюжету, по эмоции, по посылу – очень близко. И тогда возникает желание сделать перевод или пересказ самому. Иногда я чувствую в авторе, если так можно выразиться, родственную душу – например, в английских детских поэтах позапрошлого века. А иногда мне просто предлагают такую работу издательства, как это было с книгами «Легенды Болгара» и «Легенды Казани».
Что касается адаптации, то бывает, что в русском языке не существует прямых соответствий какому-то иноязычному авторскому выражению – метафоре или поговорке – и приходится идти косвенным путём, например, самому изобретать аналог, построенный на том же приёме, что и оригинал. Но с обязательным условием, что и в новом варианте вещь останется узнаваемой и произведёт на русскоязычного читателя то же действие, что оригинал на читателя изначального.
Я перевожу не только сказки, но и стихи для детей – часто именно те, где автор даёт волю фантазии, так что они тоже в своём роде волшебные. Например, с татарского – произведения Габдуллы Тукая, Шауката Галиева, Разиля Валеева, Роберта Миннуллина, Эльмиры Шарифуллиной, Накипа Каштанова, Ленара Шаеха и многих других. Не говоря уже о том, что и у меня самого, и у тех, кого я перевожу, встречаются и сказки в стихах. Многие из них вошли в мои книги, выпущенные Татарским книжным издательством.
СКАЗОЧНЫЕ ПРОДОЛЖЕНИЯ
– Особенно интересны ваши пьесы-сказки, которые нередко являются продолжением известных сказок. Например, «Новая история Трёх Поросят». Как у вас родилось это продолжение?
– Такой жанр существует с незапамятных времён. Что касается именно «Трёх поросят», то здесь всё шло естественным образом: продолжение старой истории мне просто однажды предложила написать не столь давно ушедшая от нас Людмила Дьяченко, замечательный режиссёр-кукольник. Что я и сделал, ведь у детей нередко возникает вопрос: что было с героями известной истории после того, как она завершилась? На него я и ответил своей пьесой «Три поросёнка. Новые приключения». Кстати, она шла и продолжает идти в целом ряде детских театров – так же, как и мой ремейк катаевского «Цветика-семицветика». Или пьеса-сказка «Алмазная гора», написанная по мотивам татарского волшебного фольклора (где, кстати, именно такой сказки нет, её сочинил я). Есть пьеса и по мотивам Рэя Брэдбери – «Сквозь цветное стекло». И «Сказка о потерянной музыке», мюзикл, – кстати, поставленный недавно в Саратове. А вместе с Наилёй Ахуновой мы перевели на русский язык пьесы-сказки Гульшат Зайнашевой, Гарая Рахима и Рената Хариса для театра кукол «Экият».
Сцена из пьесы «Цветик-семицветик» (Москва).
Сцена из пьесы «Три поросёнка» (Минск).
СКАЗОЧНОЕ УТЕШЕНИЕ
– Борис Григорьевич, легко ли быть добрым сказочником в нашем реальном-реальном мире?
– Одна из функций сказки – утешение. Когда я узнаю, что моя стихотворная или прозаическая сказка кого‑то – может быть, даже многих – хотя бы на минуту утешила, то это приятное чувство, утешающее, так сказать, и самого автора. И в эти минуты ему хорошо – как и в те моменты, когда что‑то особенно удаётся при создании очередной истории. А в остальном жизнь сказочника та же самая, что и у всех остальных. А ещё меня всегда утешали и вдохновляли кошки, о которых у меня немало стихов. Не случайно одну из литературных наград – «Золотое перо Руси» – мне вручал в Москве знаменитый клоун, дрессировщик кошек Юрий Куклачёв.
Кстати, ваш вопрос напомнил мне другой, смежный, который нередко задают людям моей профессии: «А про страшное для детей можно писать?» Я на него отвечаю: конечно, можно, но смотря как. Вот моё короткое стихотворение-ответ «Страшная сказка».
На горе высокой жил
Страшный Змей Горыныч.
Дол глубокий сторожил
Страшный Змей Долиныч.
А в степи (ещё страшней,
Не читайте на ночь)
Поджидал богатырей
Жуткий Змей Степаныч!
Кстати, в спектакле по моей пьесе-сказке «Сон Шарманщика» с музыкой Дмитрия Бикчентаева играют непрофессиональные актёры – молодые незрячие музыканты из группы «НеЗаМи». Они успешно показывают этот спектакль для ребят с проблемным здоровьем.
СКАЗОЧНОЕ ЧУВСТВО СТИЛЯ
– В детстве вы любили читать сказки? Какая ваша любимая сказка?
– Разумеется, любил, у меня благодаря моим родителям в домашней библиотеке были и «Тысяча и одна ночь», и «Сказки народов мира», и «Старик Хоттабыч», и «Три толстяка», и сказки Андерсена и Гофмана, и русские и татарские народные сказки, и много чего ещё.
И читал я много – благодаря чему изложения и сочинения давались мне легко. Помню смешной (но драматический для меня тогдашнего) случай, когда моё классное изложение по русской летописи оказалось таким близким к искомому тексту, что я был заподозрен в списывании и мне, третьекласснику, влепили пару. А я и не думал списывать! У меня просто была хорошая память, и к тому же я быстро сообразил, как в летописи строится предложение: глагол, существительное и только потом прилагательное или обстоятельство: «Засверкают мечи булатные, засвистят стрелы калёные – не пройдут враги на родную землю!» Теперь-то я знаю, что это качество называется «чувство стиля».
А ещё меня всегда вдохновляли кошки, о которых у меня немало стихов. Не случайно одну из литературных наград – «Золотое перо Руси» – мне вручал в Москве знаменитый клоун, дрессировщик кошек Юрий Куклачёв.
СКАЗОЧНОЕ ВЗРОСЛЕНИЕ
– Взрослый читатель тоже не обделён вашими стихами и песнями. А сказки для взрослых у вас есть? Как думаете, почему многие взрослые, как дети, тоже любят сказки?
– Сказок сугубо для взрослых я не пишу, но у меня есть такие (кстати, и стихи, и песни тоже), которые адресованы одновременно и детям, и взрослым, – например, «Ёлочный шар». Просто ребёнок видит внешний план такого произведения, а человек подросший – глубину, детскому глазу недоступную. И это естественно, ведь многие вещи люди начинают понимать постепенно, с приходом нового личного опыта. Скажем, моя «Песенка о зонтике» – для ребёнка просто рассказ о каком‑то чудаке. А повзрослев, он поймёт и второй план.
Дырявый зонтик мне оставил дед,
И с ним – недугов дикую ораву.
Мне от простуд с тех пор покоя нет;
Как жаль, что зонтик мой – дырявый!
Он завещал мне дырок не латать:
Он был чудак и человек лукавый.
Меня как губку можно выжимать;
Как жаль, что зонтик мой – дырявый!
Вон, у соседа – просто благодать,
Такая сушь... А у меня – хоть плавай!
Но мне совсем не хочется менять
Мой зонтик, старый и дырявый.
Я весь – вода, волшебная вода,
И в ней живёт серебряная рыба.
Она со дна всплывает иногда
Играть, плескаясь у обрыва.
В урочный час ко мне на водопой
Из зарослей густых приходят звери,
И птичий клин из дымки голубой
Порой спускается на берег,
И круглый год летает майский жук,
Орех цветёт и зеленеют травы...
Я в небеса сквозь дырочку гляжу:
Как хорошо, что зонтик мой – дырявый!
Кстати, большинство моих песен – для взрослых. Музыку на мои стихи писал целый ряд известных композиторов. А в моей взрослой юмористике случаются и короткие рассказы в стиле фэнтези, близком сказке. А ещё есть истории, написанные как бы между детской и взрослой литературой. Например, вот эта сказка, описывающая, кстати, в преображённом (как и положено по законам жанра) виде один знакомый всем казанцам дом.
Что касается второй части вашего вопроса, то для многих людей источник этой любви – грусть по детству, в которое волшебная история может их на время вернуть. А кто‑то склонный к анализу приходит и к мысли, сформулированной в своё время Честертоном: самая глубокая правда о нашем мире содержится именно в сказках.
Он только кажется обыкновенным, этот старый дом на углу.
Коридоры и лестницы, и лестничные площадки, и стены с облупившейся краской, и дверные звонки и ручки, и сами двери с подозрительно взирающими на гостей глазками – всё это только для случайного взгляда.
На самом деле там нет ничего, кроме затемнённого зрительного зала с потёртым красным плюшем на креслах и пёстрым занавесом перед маленькой сценой.
И никого кроме Улыбок, что давным-давно живут за этим занавесом, за малиновыми кулисами, в крошечных комнатках, которые называются «артистические».
Они ждут дождя. Как только на дворе начинается дождь, в доме начинается концерт, о чём и объявляет Улыбка-До-Ушей. И Улыбки одна за другой выплывают на сцену, где немедленно расцветают яблони и груши и сквозь туман над рекой всё же видно, как на высокий берег выходит девушка Катя. Река под луной серебрится, и не вполне ясно, движется вода или нет; тихо так, что не слышны даже шорохи, но это не потому, что звуковая плата не тянет. И уже заметен рассвет, и всё вокруг становится голубым и зелёным, и небесного цвета шар крутится-вертится над головой и хочет упасть, как письмо, но не по электронному, а по городскому адресу. И вот она улица, и вот он дом, где резной палисад с прибитым у калитки почтовым ящиком, и бедолага чёрный кот, которого все так не любят, и пожилой клён, что стучит веткой в стекло и приглашает погулять. Погулять под уже оранжевым небом, от которого, сами того не желая, рыжеют и море неподалёку, и невесть откуда взявшийся верблюд, и мамы с ребятишками, и каштан, что цветёт на бульваре, и полные кефали шаланды у причала. А по соседству, в городском саду, вовсю играет духовой оркестр, и на скамейках полный аншлаг, и лает на проходящую цирковую труппу Моська, и ворона на еловой ветке что‑то держит в клюве, и вряд ли это «сникерс». Затем небеса темнеют и в сумерках зажигаются окна, под которыми хорошо мечтать и которые можно читать как книги – особенно если ваши глаза ещё не разучились видеть сквозь слова, как через стекло. И через невидимую форточку на ладонь к клоуну в чёрном трико слетает невидимый голубь, и рвутся, оставаясь целыми, газетные листы, и вполне может быть, что из волшебного цилиндра на столике вслед за канарейкой выпорхнет чемпион по борьбе сумо...
А когда наконец дождь кончается, то заканчивается и концерт, и Улыбки покидают маленькую сцену.
Ужасно жаль, что зрители здесь редкость.
Для случайного прохожего старый дом неотличим от прочих и необитаем, как одинокий остров в океане. И прохожий плывёт мимо, держа курс на одному ему видный маяк, и не бросает якорей, и не глядит в бинокль, и не отмечает дом-остров точкой в своей лоции, и даже не оборачивается.
Хотя если бы оглянулся, то увидел бы в окнах столько дружеских Улыбок сразу, сколько ему, может быть, уже никогда не встретить...
СКАЗОЧНЫЕ ПЛАНЫ
– Есть у вас что‑то недописанное, неоконченное, задуманное, но не начатое? Поделитесь планами. Может быть, есть новая сказка, которая ещё не увидела свет?
– Разумеется, есть. Например, долго не могу взяться за вторую часть повести для ребят в стиле фэнтези, хотя первая уже написана и частично опубликована журналом «Казань». Есть короткие и пока ещё не опубликованные сказки. И есть только-только (либо наоборот, давным-давно) задуманные.
В последнее время мне нравится писать нечто вроде детских сказочных эссе, детских и взрослых одновременно. Жанр, кстати, крайне редкий. Вот одно из них.
Но кто что.
Если кто не знает – это вроде чечётки.
На аллеях и тропинках дробь потише, в лужах – погромче, на автомобилях – гулкая.
Больше всего ему, как и граду, нравятся крыши домов, где каблуки стучат особенно звонко. Оконные стёкла тоже ничего. Хотя если вдруг рассеянный хозяин спросит «Кто там?», то гость не ответит.
Разве что азбукой Морзе.
Да и ту ещё учить нужно.
Чаще медленный.
А иногда такой быстрый, что наскочить друг на дружку, как новичкам в школе танцев, – пара пустяков. Так что шишки и синяки тут обычное дело. Хорошо, что у хлопьев всё это тут же проходит.
Им, чтобы приложить холодное, далеко ходить не надо.
Всё при себе.
А летним – шейк или твист, прямо на ветке.
Хотя у платья или юбки могут быть свои привычки. Например, запросто переходить с танго на «барыню».
Но они такие большие, что даже их танцы на месте производят на зрителей впечатление.
Тем более что в паре у них тени.
Вприсядку на воде пляшет кто попало: лодки, шлюпки, катера, шхуны, теплоходы.
А в штиль – только поплавок. С кем именно – с уклейкой, краснопёркой или со щукой, – рыбак не узнает, пока не вытянет крючок.
Бывает, что и со старой шиной.
Непонятно что – танец популярный. Даже среди тех, от кого не ждёшь, – компьютерных мышек, бильярдных шаров, шариков для пинг-понга, велосипедных колёс, стульев под столом, посуды на столе...
Однажды я видел, как что‑то задорное танцевали обыкновенные булочки. Хотя булочкам или пирожкам это не слишком свойственно.
Просто их тогда пригласил сам Чарли Чаплин.
Так что про это даже кино есть.
Николай Крушинин
Добавить комментарий