В царстве добрых духов

Герои, многие из них, кажется, всё те же, знакомые нам с детства и воспетые ещё Тукаем. Те, да не те. В сказочном мире, придуманном художником Ахсаном Фатхутдиновым, – никаких злодеев, способных убивать людей щекоткой или напугать до смерти деревенскую детвору. Сказочная нечисть, ожившая под кистью художника, – она совсем другая. Милая и печальная. Сказка – ложь? Или мир изменился?

ПЕЧАЛЬ ЛЕСНОГО ДИВА

Грустный Шурале, всеми забытый, наигрывает на тальянке грустную мелодию, глядя на частокол пней, что когда‑то были частью его лесного царства. «Шурале монлана»* – нарочито грубо вырезано на пнях – так обычно портят красоту неразумные подростки…

Снова Шурале. Этот, приоткрыв дверь, ступает на порог деревенского дома. Замышляет нехорошее, хочет рассчитаться с безжалостным Былтыром? Ни боже мой! В суровом лике ни капли жесткости, скорее беспокойство. Наверное, за тех, кто так беспечен и иногда неразумен…

Ещё один Шурале. В лунную ночь он с тревогой смотрит на пейзаж, что теперь открывается с лесной опушки. За деревьями – город, и этот город всё ближе…

Что сталось с глупым и страшным Шурале, злодеем из шайки лесных духов? Глядя на картины художника, фантазируешь: мастер придумал известной сказке новое продолжение – тот Шурале из нашего детства, безобразный и нелепый, исчез вместе со своим временем. Новый, современный, кажется, умён и уж точно совсем не безобразен. И почему-то печален. Может быть, потому что в наше время опасаться нужно человека, а не наоборот?

«Шурале».

ЧЁРТОВА СЕМЕЙКА ДЛЯ ДУШИ

Почему именно Шурале?

«Шурале появился неожиданно, как будто давно подстерегал меня в нишах сознания и получил сразу какой‑то согласный лик, как будто сами руки неожиданно нащупали и вывели его, затаившегося на древесном стволе в форме зашифрованного узора…» – оставил нам художник загадочную подсказку в своих записях.

«Неожиданное появление» обернулось творческим взрывом. «В тени» («Кулягәдә»), «Шурале», «В лунную ночь», «Шурале у порога»… На каждой из картин цикла о лесном обитателе фантазия художника перемещает его в новые обстоятельства, словно проверяя, как себя поведёт в них Шурале. Лесной див в них тоже разный, хотя никогда не злой. В картине «Шурале» её герой бережно держит в руках птицу, как бы оберегая от всего окружающего. На резном деревянном обрамлении вырезано пояснение: «Табигатне кешедән саклый»**.

Пояснение – как ключ к шифру. Сказочный цикл рождался, когда художник разочаровался в происходящем. Новые города принесли в родные места не только блага цивилизации, советская действительность последовательно убивала человеческую индивидуальность и заставляла забыть о накопленных столетиями духовных ценностях. Вырубались леса, иссыхали реки, рушился привычный уклад жизни, исчезали деревни, и, казалось, умирала сама душа народа…

Лесной дух, хранивший энергию предков, загадочный персонаж прошлого, словно вынырнул из лесной чащи, чтобы помочь художнику пережить сомнения, стал для него источником оптимизма и вдохновения. И ожил на его полотнах, помогая разобраться в происходящем.

«В эти трудные годы Шурале делил со мной кров, навещая меня со своим семейством, ел с одного стола, участвовал в моих собраниях.

– Ты опять своих чертей везёшь? – спрашивали меня, когда я упаковывал своих Шурале на выставку.

– Почему же ты делаешь одних Шурале? Да ты уже сам превратился в него.

И я даже не обижался», – признаётся однажды Фатхутдинов.

Шурале, уставший и опечаленный, словно пытающийся понять, чем жить дальше… Такой он на картине с говорящим названием «В тени». Шурале или сам автор?

«ИЯЛЯР» ПРИХОДЯТ НА ПОМОЩЬ

Сказка на холсте – ещё не сказка. Помести её в обычную раму – прелесть волшебства испарится, как грибной дождь. Обрамление фатхутдиновских картин, с вырезанными по дереву загадочными персонажами, символами, – уже сама сказка, и ты, кажется, способен тет-а-тет пообщаться с её героями. Ловишь себя на этой мысли, когда видишь Су анасы (Водяная) с очередной фирменной ремаркой художника – «Сафландыра суны, чистарта»*.

Снова удивляешься парадоксальности замысла. Су анасы из поэмы Тукая, какой ты её представляешь, – суровая и страшная. Здесь – добрая и благодетельная, способная сохранять воду живой и чистой. Настоящая хранительница.

Хранительница – ещё одно кодовое слово. «Кто-то кого‑то во все времена должен оберегать. Кто‑то должен поднять тяжёлые камни, чтобы под них вошёл воздух. Кто‑то кого‑то должен разбудить… И даже кричать, чтобы разбудить остальных». Эта запись, которую художник оставил в своём дневнике, тоже ключ, разгадка. Она объясняет появление на свет ещё одного цикла, названного «Ияләр» – «Обереги» (ещё одно название – «Духи-хранители. Хозяева»).

Окно с резными наличниками, в окне благообразное умное лицо старца. «Өй иясе» («Домовой») – выведено на дереве.
Другая картина: сказочная женщина-птица, горестно взирающая сверху на землю и расставившая руки-крылья, словно пытаясь защитить тех, кто внизу… Это уже «Күк иясе» («Дух неба»). «Күкне зәңгәрли, үзе җирне сагына» («Дарит синеву небу, но беспокоится о земле») – вырезано на дереве.

Ещё одна работа, полная пронзительной печали, – «Ташланган авыл ияләре» («Обереги заброшенной деревни»)…

«Тән ияләре» («Ночные обереги»), «Бичура» («Дух бани»), «Абзар иясе» («Дух хлева»)… Всё это тоже работы удивительного цикла «Ияләр», каждая со своим смыслом. И фантастические существа, так похожие на людей, – не просто сказочные герои, созданные фантазией художника. Это именно обереги, вернувшиеся в наше время из давнего языческого прошлого.

Су анасы (Водяная).

ВОЗЬМЁМСЯ ЗА САМОЕ ТРУДНОЕ

В рабочей тетради художника сохранилась такая запись. «Согласно татарскому фольклору у всего, что окружает нас, есть свой оберег, свой хранитель и свой хозяин… – пишет Мастер. – «Хозяин хлева» – любит лошадей. «Бичура» – живёт в бане, милосердна. «Хозяин дома» – не спит по ночам… «Ярымтык» – «Половинка» – жалеет бесприютных, обездоленных. «Хозяин мелодии» – играет, надрывается, мучается от переполненности души напевом… «Хозяин кладбища» – изболевшийся от того, что повалены мечети, сожжены старые книги, не посещаются могилы предков… «Сагышлы» – «Опечаленная» – все печали земли проходят через её сердце. «Хозяин земли» – сидит среди осколков прошлого и читает молитву. У него острые от боли глаза…»

Такая вот не всегда радостная сказка. Но обращаясь к персонажам татарской мифологии, Мастер как бы вселяет надежду в души разуверившихся (цикл «Обереги» писался в смутные 90‑е годы. – Прим. ред.): вернувшиеся обереги смогут защитить от разрушения культурные, нравственные ценности, национальное самосознание. Оттого и ияләр (духи), созданные воображением художника, такие непривычно добрые.

«В отличие от традиционных духов татарской мифологии, мои духи малоподвижны, созерцательны и наделены только положительными качествами. Они не обладают властью наказания… и в вечном ожидании, что общество само обретёт чувство самовосстановления», – запишет художник.

В то, что это случится, Фатхутдинов верил даже в самое трудное время. И оставил потомкам запись в своём дневнике, в которую веришь, как веришь в детстве хорошей сказке.
Вот эта запись:

«Я думаю, XXI век займётся ремонтом разрушенного в предыдущем. Надо ремонтировать землю, небо и воды, города и деревни, животных и птиц, горы и овраги, озёра и реки, дороги и мосты, улицы и переулки, деревья и сады, леса и поля – этот ряд бесконечен.
Но самое трудное – ремонтировать душу человека».

P. S. Увидеть все лучшие работы Мастера можно в Музее Ахсана Фатхутдинова в Нижнекамске (ул. Набережная, посёлок Красный Ключ).

«Ой иясе» («Домовой»).

«Абзар иясе» («Дух хлева»).

Сафа Гиреев