Человек, который любил время

I

Он прожил долгую, красивую, необыкновенную жизнь. По своей цельности она была похожа на задуманное и исполненное произведение. Однако обидно было бы рассказывать сейчас о ней вскользь или попутно. О ней стоит рассказать отдельно. Меня же в его жизни заинтересовала одна черта, одна особенность, в которой я попробовал разобраться.

Дело в том, что этому человеку удалось установить особые отношения со Временем. Начав с двадцати шести лет и до самой смерти своей – а умер он, когда ему было восемьдесят два года, – Александр Александрович Любищев вёл специальный учёт Времени. Для этого он разработал особую систему учёта. Ежедневно он записывал расход своего Времени, где было всё – и основная работа, и вспомогательная работа, и общение, и письма, и чтение книг, и слушание музыки. Учёт этот вёлся с точностью до пяти минут. Записи велись наподобие дневниковых, ежедневно, аккуратно, в течение пятидесяти шести лет!

Естественно, что подобный феномен меня крайне заинтересовал, – заинтересовал прежде всего потому, что мне посчастливилось лично знать Любищева, встречаться с ним, и он привлекал меня, как, впрочем, и всех окружающих, той значительностью, которая всегда отличает незаурядных людей, какими бы они ни были.

Любищев был крупным биологом (он занимался биометрией, то есть математизацией биологии), он был интереснейшим философом, у него были глубокие работы по истории науки, по науковедению, по генетике, по эволюции, по эмбриологии. При жизни у него было напечатано не так много, – около шестидесяти работ, – но литературное его наследство составляло свыше шестисот авторских листов. Цифра колоссальная, особенно если учесть, что всю жизнь он работал то в научно-исследовательском институте, то заведовал кафедрами, читал лекции, вёл большую преподавательскую и научную работу. Его система должна была, как я надеялся, объяснить секрет этой высокой производительности труда и того, как же человек мог столько создать, столько успеть.

По мере того как я изучал смысл и механизм его системы, я понимал, что дело даже не в этом – не в количественной и даже не в качественной стороне созданного, достигнутого им, а в том, как с помощью этой системы с годами у него вырабатывались свои особые отношения со Временем – нравственные отношения. Это была какая‑то система осмысления Времени, духовного его наполнения... Однако, пожалуй, следует всё‑таки сказать несколько подробнее о самой его системе.

Ежедневный учёт, который он итожил в конце дня – неукоснительно, в любой обстановке, в любых обстоятельствах, – занимал у него ничтожно мало – несколько минут. Каждый месяц он составлял как бы отчёт, суммируя всё Время, затраченное на основную работу, на вспомогательную, на книги, на общение и т. д. Таким образом, он видел, на что уходило Время. Он видел его пустоты и сгустки. Месячные отчёты в конце года сводились в годовой итог.

На основании этих итогов и отчётов он планировал своё Время, свой расход на месяц и на год вперёд, даже на пятилетие. Годовые отчёты требовали, конечно, большего времени – допустим, пятнадцать – двадцать часов. Но это были даже не столько отчёты, сколько самоанализ, самоизучение: как меняется его производительность, что не даётся, почему? Он вглядывался в этот отчёт как в зеркало. Его отчёты отражали историю прожитого года.

Его система улавливала в свои ячеи текучую, всегда ускользающую повседневность – то Время, которого мы не замечаем, недосчитываемся, которое пропадает невесть куда. Конечно, эта система требовала немало мужества, потому что не каждый решится увидеть, как плохо, бестолково, преступно и губительно расходуется Время единственной и неповторимой нашей жизни, как оно гибнет и пропадает в пустых разговорах, ожиданиях, в бессмысленных страстях и волнениях.

Он добивался высочайшей работоспособности, нарабатывая за год по полторы тысячи часов только основной своей научной работы. Чистого рабочего времени, затраченного на научную работу, у него иногда выходило чуть ли не по шесть часов. Представляете себе это – Время чистой работы, без всяких отвлечений, без всяких перерывов, сплошная научная творческая работа в течение шести часов! И так – целый год, без всяких воскресных дней или отпусков.

Что он был – машина? Это первое, что приходит в голову, – машинность. Человек, обрёкший себя на односторонность, ограниченность своих интересов, обеднивший свою жизнь. Но эти первые соображения – заманчивое самоутешительство людей, привыкших беспечно и расточительно относиться к своему Времени. На самом же деле именно благодаря этой системе он высвобождал своё Время, как никто другой, открывая для себя ту полноту жизни, которая нам часто лишь грезится. Он больше читал – куда больше, чем удаётся обычному человеку. Он много бывал на природе, отдавая всё своё свободное Время энтомологии, которая требовала прогулок, дальних походов. Он много путешествовал. Он любил музыку и много слушал её. Он общался с людьми насыщенно и содержательно. Он имел множество друзей, его всегда окружала молодёжь.

Его система помогала ему осуществить себя, может быть, с наибольшей полнотой реализовать свои возможности и свои способности, как никакому другому человеку, имевшему примерно те же данные.

Почему всё это стало возможным? Его вдохновила большая цель, которую он поставил себе как учёный ещё в молодости. Цель эта – создание математической биологии, математическое изучение кривых строения организмов, «не имеющих непосредственно функционального значения». Работа эта требовала и философской оснастки, и математического аппарата, и эволюционно-генетического, и исторического. И вся эта широта в свою очередь требовала жесточайшей регламентации собственной жизни, то есть и расширения интересов, и их сужения.

Ему не удалось осуществить свою цель. Но он никогда не считал это неудачей своей жизни. Не удалось не потому, что она оказалась ложной, – не удалось потому, что она была грандиозна и ему не хватило жизни на неё. Цель же эта вырисовывалась перед ним с годами всё более явственно. Невозможность успеть он никогда не расценивал как неудачу, потому что его Время было не Временем достижений, не Временем успехов. Он не мерил себя количеством достигнутого. Для него важен был скорее процесс приближения к истине, процесс её выявления. И в этом смысле его Время выступало для него как Время, которого всегда достаточно. Времени не могло быть мало, потому что любое Время для чего‑то достаточно.

Это относилось и ко всем другим жизненным благам. Он никогда не стремился иметь много – ни вещей, ни денег. Ему нужно было лишь необходимое, а необходимого ему было всегда достаточно (достаточного же, как известно, не бывает мало!).

Он был свободен от желания обогнать, стать первым, превзойти... Он любил Время как возможность творения и относился ко Времени благоговейно, и притом заботливо, считая, что совсем не безразлично, на что его, это Время, употреблять. Оно, Время, обладает каким‑то нравственным качеством. Время потерянное – это Время, отнятое у науки, у людей, на которых он работал. Время – самая большая ценность, верил он, и нелепо тратить его для соперничества или для удовлетворения своего самолюбия.

Интересно, что последние примерно лет двадцать он жил в провинции, занимал кафедру в Ульяновском сельскохозяйственном институте – и нисколько не чувствовал себя от этого ущемлённым. Наоборот, провинциальная жизнь позволяла ему, как он считал, меньше отвлекаться, снимала множество ненужных обязанностей. И действительно, производительность его, несмотря на преклонный возраст – с шестидесяти до семидесяти, с семидесяти до восьмидесяти лет, – по многим показателям непрерывно возрастала, а по другим показателям оставалась стабильной. С годами он нисколько не терял работоспособности.

По мере того как я погружался в поток его Времени, изучая его дневники, письма, схемы – всю эту налаженную систему, я испытывал счастливое чувство освобождения. Каждый день его жизни поглощал всё самое важное и существенное, как зелёный лист впитывает лучи солнца всей своей поверхностью, каждым своим хлорофилловым зерном. Примерно так поглощал и использовал Время и мой герой, наполняя смыслом каждый его час, каждую минуту, каждую частицу.

Он оставил, как я уже говорил, огромное наследство, которое его ученики сейчас публикуют, разрабатывают, которым пользуются всё шире. Но для меня лично главное заключалось не в его научных достижениях – оценить которые мне, неспециалисту, часто довольно сложно, – я лишь наблюдал, как это делают другие, молодые математики, генетики, историки, и убеждался в значительности и плодотворности того, что было сделано моим героем. Для меня же главное заключалось в другом: на примере его жизни я вдруг увидел, какой насыщенной и огромной может быть человеческая жизнь и как неправильно и бездумно мы обращаемся со Временем.

Казалось бы, все усилия современного человека направлены на то, чтобы сберечь Время. Для этого создаются электрическая бритва и эскалатор; для этого мы летаем на скоростных самолётах, для этого мы мчимся в метро или по автостраде. А Времени становится всё меньше! И нам не хватает уже Времени для того, чтобы читать, для того, чтобы писать длинные письма, которые писали люди когда‑то друг другу; нам не хватает времени любить, общаться, ходить в гости, любоваться закатами и восходами, бездумно гулять по полям...

Куда исчезает Время? Откуда этот нарастающий цейтнот?! Мы его сберегаем, а его всё меньше и меньше! И человек не успевает быть человеком. Человек не успевает проявить себя как человек, – не успевает осуществить – ни заложенного в нём природой, ни реализовать свои способности, свои замыслы, свои мечты.

Вот почему пример этой жизни А. А. Любищева показался мне поучительным, затронув и лично меня, потому что и я страдаю этой же болезнью века.

Жизнь его показалась настолько поучительной, любопытной, что я написал об этом книгу, которая называется «Эта странная жизнь». Я написал её и о моём герое, и о самом себе, не давая никаких рекомендаций, не вынося окончательных суждений или советов. Я старался поделиться своими раздумьями с читателем. Судя по количеству писем и отзывов, я почувствовал, что проблема эта в какой‑то мере волнует многих людей, и не только потому, что люди хотят более разумно и бережно относиться к отпущенному им Времени, но и потому, что эта проблема времяупотребления и времяиспользования какой‑то своей частью соприкасается с проблемой смысла человеческой жизни.

II

Работая над повестью «Эта странная жизнь», я знакомился с архивом моего невыдуманного героя Александра Александровича Любищева. Среди многих томов его исследований, его дневников, его писем я обратил внимание на толстые переплетённые тетради – конспекты прочитанного. Многие книги Любищев имел привычку конспектировать. Если судить по конспектам, то речь идёт о книгах, которые чем‑либо его заинтересовали. Причём сюда относятся не только журнальные статьи, но и даже заметки по поводу газетных статей.

В начале текста он даёт библиографическую справку о книге, потом идёт краткое изложение, допустим, первой главы, первой части. Какие‑то места, особо важные, интересные для себя, он выписывал полностью. Затем следовали его собственные комментарии. Иногда какую‑то мысль он развивал, дополнял своими соображениями, иногда он начинал спорить с автором, подвергал его критике. Таким образом, это не совсем конспекты прочитанного, то есть не просто нужные выписки и переложение. Это, скорее, переработка прочитанного, избранных мест. Зачем нужны были ему подобные записи? Возможно, он был из тех людей, кто думает на бумаге. По-видимому, он лучше запоминал, записывая. Этими записями он потом активно пользовался. Они не пылились на полках. Он пользовался критическими заметками, полемическими замечаниями для собственных работ, беря уже как бы заготовленные свои мысли, цитируя себя. Подобные заготовки хороши тем, что производятся в процессе чтения всей книги, они более объективны, чем выдержки, которые подыскиваются специально для работы.

Комментарии к специальной научной литературе по математике, биологии, генетике были мне недоступны, оценить их я не мог. Поэтому я читал главным образом записки о таких прочитанных книгах, как сочинения революционера-шлиссельбуржца Н. Морозова, замечания о мемуарах Ллойд-Джорджа, о воспоминаниях Амундсена.

Любищев конспектировал Шиллера, делал большие выписки из «Марии Стюарт», из «Орлеанской девы» или из Ромена Роллана, из Лескова, из Гоголя. Эти записи сослужили ему добрую службу, когда он писал статьи о «Драмах революции» Ромена Роллана или статью о Лескове. Некоторые записи он потом цитирует в других работах. Так, я часто встречал в его работах по истории науки ссылки и цитаты из трудов Морозова, Тимирязева, Дарвина, Платона, Канта.

Его конспекты научных книг обладают интересным свойством – Любищева прежде всего интересует в книге мысль оригинальная, свежая идея, то собственное, что найдено автором. Иногда этого оказывалось до смешного мало. Из большой книги он, бывало, набирал всего одну‑две странички стоящего. Так происходило, например, с некоторыми книгами о Галилее, о Копернике... Книги эти оказались сплошной компиляцией, и Любищев показывал в краткой уничтожающей аннотации всю никчёмность авторской работы.

Были комментарии, которые разрастались у него в серьёзные научные работы. Так, роман Веркора «Люди или животные?» подтолкнул его к подробному увлекательному размышлению об отличиях человека от животного с точки зрения систематика, эволюциониста и философа. Работа его так и называется – «О романе Веркора "Люди или животные?"».

Но это уже особые случаи. Большая же часть комментариев составляет как бы замечания на полях. Они представляют и самостоятельный интерес. Замечания эти показывают работу мысли, которой сопровождался у Любищева процесс чтения. Это был труд. Он читал придирчиво и полемично, и в то же время он всегда старался уяснить точку зрения автора, понять ход его мысли. Чтение не гасило, а возбуждало его собственные размышления.

Годами вырабатывалось у него, через такую критичность, потребность и способность самостоятельного мышления, независимого от научных авторитетов, от, казалось бы, прочных аксиом.

Процесс чтения был не столько ради того, чтобы прочесть, и даже не только чтобы узнать, а для работы. Похоже было, что любая талантливая серьёзная книга, будь то художественная литература, поэзия, история, мемуары, путешествия, – всё или почти всё давало ему этот материал. Или для отрицания, или для созидания. Возбуждала вопросы, сомнения, мысли.

В его комментариях к книге Н. Винера «Кибернетика» читаю в конце такое, например, замечание: «И в науке, и в политике личность играет огромную роль, и то влияние исследователя на исследуемый предмет, которое отмечает автор, имеет место, только если исследователь – выдающийся человек (подобно тому как О. Уайльд в "Упадке лжи" говорил, что туманы созданы Коро, раньше их не замечали). И определённый тип женских лиц создан определённой художественной школой. Это вовсе не озорство так думать. Мне говорила Е. Ластовец, которая в молодости была пышной и румяной девушкой, что она пила уксус, чтобы сделаться более бледной и худой, т. к. тогда это было в моде. Такое влияние может оказать только первоклассный художник...»

Почти в каждом конспекте есть размышления, наблюдения, мысли, имеющие общий интерес. Газетные статьи, очерки – всё могло служить пищей для этого ума. Он выписывает себе впрок любопытные факты, цифры, исторические примеры.

Из работы академика Фесенкова «Современные представления о Вселенной» 1949 г. АН СССР: «Пётр I о чуде (с. 26): Пётр I приказал предвычислять затмения и печатать об этом для всеобщего сведения – понеже, когда люди про то ведают прежде, то не есть уже чудо».

Он пишет большой, в 44 страницы машинописи, комментарий к статьям, посвящённым 200‑летию со дня смерти И. Ньютона.

Комментируя Шредингера, он показывает, как автор идёт «на поводу у современных биологов, довольно узко мыслящих». Один только этот комментарий – самостоятельная теоретическая работа. Между прочим, работа, которую А. А. Любищев никуда не давал, никому не предназначал, работа «для себя», для саморазвития... В такого рода свободных размышлениях может содержаться более всего драгоценного.

Чтение у многих людей, даже привыкших работать с книгой, напоминает поездку на поезде, когда страницы мелькают равномерно, как километровые столбы. Глава проходит за главой, книга следует за книгой. Постоянное чтение, непрерывное чтение оценивается количеством прочитанного. Чем больше, тем лучше – таков внутренний счёт.

Есть настоящий, сущий
души твоих книг читатель.
И есть – ему вслед ползущий
книжных листав листатель,
как писал Галактион Табидзе.

Эти листатели, пассажиры книжных поездов, ничего общего не имеют с истинными читателями, жаждущими постигнуть душу книги. Вот этих настоящих читателей можно скорее сравнить с людьми, совершающими экскурсию. Они, где хотят, где им интересно, остановятся полюбоваться, запечатлеть в памяти местность, они могут часами простоять, вникая, изучая. Для них важна не скорость, не километры, а постижение. Им нужно не посмотреть, а увидеть. Таково, в частности, было и чтение книг А. А. Любищевым.

Любищев много читал, но ещё больше он размышлял о прочитанном. Его комментарии всегда поражают неожиданным поворотом мысли, удивительными сопоставлениями и выводами. Он читал как учёный, анализируя, проверяя... Он читал, жадно выискивая, поглощая и усваивая из самых разных континентов человеческого творчества всё сколько-нибудь ценное. Степень такого усвоения постоянно возрастала.

Метод чтения книг Любищевым ни в коем случае не рецепт, это скорее пример, достойный внимания и размышления. Крупный учёный, он сам вырабатывал удобный и нужный ему способ пользования книгами. Но способ этот тем не менее интересен и поучителен. Он давал высокие результаты. А главное – требовал активного отношения к прочитанному. Книги помогали вырабатывать взгляды, собственные убеждения, миропонимание, причём такое, которое состояло не из набора чужих мыслей, мнений, не из надёрганных афоризмов, а создавалось как система, как пытливая работа ума, обогащённого знанием.

Даниил Гранин