Студент Муса Залилов

Варлам Шаламов

СТУДЕНТ МУСА ЗАЛИЛОВ

В студенческом общежитии на Черкасском освободилась койка. Записку коменданту на это место в нашей седьмой комнате принёс не студент I МГУ, а ученик консерватории по классу виолончели Синдеев. Огромный, серый, как слон, в сером брезентовом плаще необъятных размеров, в серой брезентовой «панаме», похожей на передвижной шалаш, на раковину слоновьего уха, с гигантским серым брезентовым футляром в огромных белых руках. Всё – и панама, и плащ, и футляр инструмента – было сделано из одной и той же брезентовой ткани – гениальное изобретение Саратова, Симбирска, Самары, откуда явился Синдеев утверждать свою славу в Москве. В огромном сером футляре скрывался певучий зверь великанского роста, певучий таинственный зверь – виолончель.

После пробной ночи выяснилось, что казённая железная койка коротковата для виолончелиста. Даже подставка из футляра не помогала – ступни Синдеева висели в воздухе. Утром футляр «был весь раскрыт и струны в нём дрожали». Мы и увидели и услышали зверя. Виолончель пискнула несколько раз весьма жалобно – жалобнее скрипки, скрипочки. Просилась в комнату. Но мы не поверили виолончели. Мы дождались трубных низких звуков. Сотряслись стёкла нашей комнаты от трубного гласа вроде Страшного суда, и мы отказали виолончелисту в прописке.

Вместо слона Синдеева в наш Черкасский зоопарк пришёл леопард Муса. Муса Залилов был маленького роста, хрупкого сложения. Муса был татарин и как всякий «нацмен» принимался в Москве более чем приветливо.

Достоинств у Мусы было много. Комсомолец – раз! Татарин – два! Студент русского университета – три! Литератор – четыре! Поэт – пять!

Муса был поэт-татарин, бормотал свои вирши на родном языке, и это ещё больше подкупало московские студенческие сердца. Муса был очень опрятен: маленький, аккуратный, с тонкими, маленькими, женскими пальчиками, нервно листавшими книжку русских стихов. Вечерами, не то что часто, а каждый вечер, Муса читал вполголоса на татарском своё или чьё‑то чужое – тело входило в ритм чтения, тонкая ладошка Мусы отбивала чужие ритмы, а может быть, и свои. Мы все были тогда увлечены приближением ямба к жизни и восхищённо следили за упражнениями Мусы при восхождении на Олимп чужого языка, где так много неожиданных ям и колдобин. Муса смело углублялся в подземное царство чужого языка, подводных коряг и идиом.

Муса читал каждый вечер перед сном. Вместо молитвы Муса учил русские стихи, вызубрил всё, что не возьмёшь изнутри, со смысла и чувства. Способ старинный, надёжный, а может быть, и единственный. Именно так зубрят названия латинских костей и мышц медики. Зубрёжка там – необходимая и неизбежная основа познания. Муса зубрил по хрестоматии Галахова «Медного всадника», рядом первокурсник медик Боровский заучивал медицинскую латынь по учебнику Зернова. В 10 часов всё выключалось – и скрип Боровского, и шёпот Мусы. Наступала студенческая ночь.

Ладошку Мусы никак нельзя было сравнить с огромной, прямо‑таки тургеневской лапищей виолончелиста. И койка для Мусы была не прокрустово ложе, как для Синдеева, – он удобно умещался на казённом стандартном матрасе.

– Что ты читаешь, Муса? Что ты учишь, Залилов?

– Я учу...

Муса ещё не был Джалилем (до войны ещё было далеко), но внутренне готовился к этой роли. Поэты часто предсказывают свою судьбу, пытаются угадать будущее – русские по крайней мере. И Пушкин и Лермонтов рассказывали о своей смерти раньше, чем умерли.

Таким был и Муса. Русских стихов он перевёл немало. Не только Пушкина, но и Маяковского. Но первая встреча с русской поэзией в творческом его выборе – первое стихотворение Пушкина, которое Муса выучил наизусть и даже прочёл на литературном вечере в клубе I МГУ, бывшей церкви. Прочёл с большим успехом и большим волнением, выбрав стихотворение сам. Это не «Арион», не «Я вас любил», не «Послание декабристам», не «Для берегов отчизны дальной», не «Я помню чудное мгновенье», не «Памятник», наконец… Не ритмические осечки волновали Мусу в стремлении обязательно выучить по-русски это пушкинское стихотворение. В стихотворении было что‑то такое, что привлекало, обещало решить что‑то важное в судьбе, научить чему‑то важному.

Первым русским стихотворением, которое выучил Муса Залилов перед тем, как стать Джалилем, был «Узник» Пушкина. Мы, его соседи по студенческой комнате, шлифовали татарскую речь, очищали пушкинские стихи от всех посторонних звуковых примесей, пока «Узник» не зазвучал по-русски, по-пушкински.

– Сижу за решэткой в темнице сы́рой.

– Сыро́й, Муса.

– Сижу за решэткой в темнице сыро́й.

– Учи! Зубри!

Сижу за решёткой в темнице сырой.
Вскормлённый в неволе орёл молодой,
Мой грустный товарищ, махая крылом.
Кровавую пищу клюёт под окном...

Орёл – это ведь не птичка, которую выпускают на волю. Птичку Пушкин написал вскоре после «Узника». Орёл не мог освободить узника. Человек зато выпустил птичку из тюрьмы на волю.

Из этих двух тесно связанных друг с другом стихов Муса выбрал первое. А тот человек, который слушал орла, не был выпущен на волю, а был казнён в Моабите в 1944 году.

В моём рассказе нет никаких телепатических домыслов. По структуре белков не вывести химической формулы героизма. Но воздух, шум времени – понятия вполне конкретные, доступные глазу, слуху и осязанию. Муса Залилов прожил почти год в тогдашней Черкасске I МГУ. Было, значит, в том воздухе что‑то необходимое человеку.