Уроки татарского от Миляуши Таминдаровой

ПЕРПЕНДИКУЛЯРЫ ЕЁ ЖИЗНИ

– Моей натуре свойственно делать вещи необычные и непривычные. Я не человек мейнстрима. Мне всегда интереснее плыть против течения или какие‑то перпендикуляры искать. Прямые заезженные дороги меня не вдохновляют. Это моя манера, которая со мной всегда: манера одеваться, бросать вызов… Но я благодаря этой своей манере когда‑то из очень флегматичного подростка, очень боявшегося любого движения и выдвижения, сформировалась в человека, отличающегося от других. А это, считаю, очень выгодно для любой личности, нельзя быть серой, нельзя быть одинаковой, мы все разные.

Именно поэтому я села за инструмент, начала создавать какие‑то ансамбли, чего‑то придумывать-выдумывать. И, наверное, поэтому у меня и коллектив, отличающийся от других.

Ещё мне очень повезло – я встречала всегда на своём пути необыкновенных людей, учителей, которые умели меня впечатлять. То есть это не какие‑то высокопочитаемые авторитеты, это интересные люди, которые будоражили моё сознание. Поэтому на меня всегда производили впечатление не те артисты-солисты-дирижёры, которые были на слуху в определённые периоды моей жизни: не только Герберт фон Караян, но и Отто Клемперер, не только Мария Каллас, но и британская певица Кэтлин Мэри Ферриер…

– А кто впечатлял и будоражил из более ближнего круга?

– Меня впечатляло и восхищало в моей маме то, что она любила читать Паустовского. А замуж я вышла за человека, который мне сказал, что его любимый писатель – Лесков. Вы видели когда-нибудь людей, у которых в любимых писателях был бы Лесков? Меня всегда восхищали люди, которые мыслили необычными категориями. Так я когда‑то была вдохновлена своей подругой, коллегой, педагогом по вокалу нашего коллектива именно за эту неординарность мышления – Венерой Искандеровной Федотовой. Как‑то она посвятила меня в свою систему обертонного пения, которая сильно тогда никого из моих коллег не впечатлила, а меня покорила сразу. Я поняла, что мне хочется именно этого. Что именно это будет отличать нас от всех остальных, потому что это система нашего вокального мышления, взятая из природы, – это связь человека с пространством. Почему один певец производит впечатление, а другой – нет? Почему одно пение нравится людям, а другое – нет? Один певец этой песней заставляет плакать слушателя, а другой – нет, лишь демонстрирует громкость своего голоса. Потому что всё здесь в законах природы, в законах звукового извлечения.

Камерный хор Миляуши Таминдаровой на праздновании 105‑летия журнала «Татарстан».

ТАНЦЫ «ТАНЦУЮЩЕГО ДИРИЖЁРА»

– Вас называют танцующим дирижёром. И нам нравятся ваши танцы.

– А я не ставлю такой задачи: сейчас выйду-ка я, потанцую-ка я! Нет! Просто, когда я выхожу на сцену, я понимаю суть песни. Ну, например, татарская песня. Татарская народная песня, она всегда на «раз И, два И» – как присядка. И я своими движениями показываю эту «присядку» татарского танца. Я управляю ритмической организацией музыки, понимаете? Показываю её правду – она имеет деревенский, рустикальный характер. Когда такой ритм, музыка сразу становится татарской, правильно? Потому что это связано с танцем. Вообще, танец и его организация – это первое, что являет нам музыку. Вот когда‑то была такая система музыкального воспитания по Кабалевскому. Там говорили, что музыкальное искусство стоит на трёх китах: марш, танец, песни. Так вот, я хочу сказать, что кит‑то один. И у марша, и у песни один кит. Танец! Танец – это первое, с чего началось движение. Даже движение яйцеклетки и сперматозоида, ведущее к оплодотворению, – это танец, понимаете? Это танец жизни. Зарождение жизни – это и есть первый танец мироздания. Видали, какая философия?! И мне она чрезвычайно интересна. Для меня движение в музыке – ритуальные танцы. Вспомни, первобытные люди ещё разговаривать толком не могли, а у костра уже собирались и какие‑то ритмические движения делали – танцевали. Ритм – это первое, что объединило людей.

Поэтому, когда меня называют «танцующий дирижёр», я воспринимаю это как «музыкальный дирижёр».

Для меня важен опыт Теодора Курентзиса, который первое, что сделал для своего оркестра, – привёз специалиста из Голландии, чтобы тот учил скрипачей из оркестра барочным танцам. Потому что все эти движения – все эти минуэты, гавоты, полонезы – это всё ритмы организации музыки, это разные танцы. То есть танец – это наше всё. Поэтому академические музыканты зачастую вменяют мне в упрёк: «Ну что вы всё танцуете-танцуете?» Я говорю: «Конечно!» Потому что это принципиально, это кредо моё. Потому что танец – это основа музыкального движения. Танцы случайными не бывают. Танцы – это биение сердца. Биение сердца – тоже танец. Прислушайтесь: тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук. Слышите? Просто «пум-пум-пум» не бывает. Звуковая волна. Вот такие вот философские истины.

– Танцуют все?

– Конечно! Кажется, что это просто всё: пришли весело и что‑то запели. А на самом деле за этим стоят вот такие сложности. Потому что у нас нет такой роскоши сидеть и ждать какого-то таланта, когда он там придёт. Любой талант надо обстругивать. А у меня 32 человека с разной степенью одарённости.

– Вы их по каким танцам выбираете?

– Я их не выбираю по танцам, я их заставляю использовать правила, которые используют талантливые люди. Мы научились распознавать технику таланта и тиражировать её. Кто‑то вообще не одарённый к нам в коллектив пришёл, а потом вовлёкся в систему, расшифровали мы его, и талант начал раскрываться, приумножаться. Кому‑то для раскрытия подходит метод подражания, кому‑то – метод разглядывания техники, метод анализа этой техники…

Все мы любим и чтим великого певца Ильгама Шакирова. А ни одной работы нет, которая бы проанализировала его технику. А как Ильгам Шакиров добивался того, что у нас сердце заходилось от его пения? Как он строил свою мелизматику? Ведь мелизматика, как отпечатки пальцев, у каждого своя. А ни один теоретик, музыковед, ни один вокалист не пытается проанализировать это. Говорят, этому невозможно обучиться. Неправда! Это техника, это тренировка подвижности гортани – всё возможно!

КОГДА СТАКАН НАПОЛОВИНУ…

– Вот всегда интересно, а если плохо на душе, а у вас концерт (а концерты у вас всегда ого‑го какие!), как вы преодолеваете своё плохое настроение?

– Преодолеваем тоже с помощью техники. Вот ты сидел-скорбел-печалился, но ты артист! Ты должен взять и по щелчку – хоп – подняться, выпрямиться, связаться с пространством, почувствовать горизонты – осаночка – и пошёл вперёд! Потому что ты профессиональный музыкант! А профессионализм состоит из чего? Сначала ты идёшь к этому своему методу на ощупь, потом ты находишь свой язык, свой путь и своё лицо. Но если ты в ансамбле, в коллективе – всё это вопросы слаженности, выученности, дисциплины. Именно так живут великие ансамбли: ансамбль танца Моисеева, ансамбль «Берёзка», и мы стараемся идти этим же путём. Так вся профессиональная музыкальная культура живёт. Уметь собрать себя за три секунды, ведь публику не волнует твоё настроение.

Я противница нынешней тенденции, когда молодёжь пишет и исполняет песни о болях и страданиях всяких разных. Они, видимо, настоящей боли не испытывали, вот и поют-заливаются, целые концерты страдальческих песен. Считаю, что это очень опасно, потому что это становится модным. Мы же все так устроены – любим поныть. Стакан наполовину полон или наполовину пуст? У них всегда пустой. Каждый твердит: наполовину пустой, пустой… И такое мировоззрение становится у людей. Причём песни и музыка легко встраиваются в создание этого мировоззрения и играют в этом деле всеобщего стона колоссальную роль. На артистах огромная ответственность – чем мы зарядим людей, которые пришли к нам на концерт? Радостью или болью? Стонами, нытьём или хорошим настроением? Если встать с утра и причитать: «Ох, как мне плохо-плохо-плохо!», то плохо будет не только тебе, но и всем окружающим. А если ты в сети или в мессенджерах затянешь эту песню‑боль, то боль будет тиражироваться. Некоторым нытикам даже в голову не приходит, что можно написать что‑то позитивное. Зачем, если так удобно ныть? И так хорошо на этот стон лайки собираются. Так и формируется мировоззрение людей, которые не готовы работать, ничего не хотят делать. Хотят просто страдать, сидючи в телефоне на диване.

ВОСПИТАНИЕ – ТОЛЬКО ЧЕРЕЗ ЛИЧНЫЙ ПРИМЕР

– Как удаётся совмещать ТАКУЮ работу с семьёй, домашними делами?

– Вы знаете, в чём сладость моего прекрасного возраста – самого лучшего из всех возрастов? Все выборы уже сделаны, уже заработан авторитет, тот, который ты заслужила. Предложите мне в тридцать лет вернуться – ни за что не соглашусь. Потому что дети выросли. Дети у меня получились деликатности потрясающей. Они ничего от меня не требуют, они ничего у меня не просят. Могу я им организовать удовольствие – вместе поехать на дачу или собрать всех на воскресный обед – это да. Общение с ними – сплошное удовольствие. Слава Аллаху! Видимо, в такой аскезе я вырастила детей, потому что сильно ими не занималась. Вернее, занималась так же, как занималась когда‑то мной моя мама. Воспитание – личный пример. И это отличная система, когда дети видят, что мама занята большим делом, что она неутомимо трудится. Когда мама не вгрызается в какие‑то твои детские дела-уроки, когда ты свои косяки проходишь сам, когда мама, может быть, и не заметила, чего ты натворил. Недавно стала убираться и вдруг наткнулась на дневники моей дочери. Я в ужас пришла: как я могла это проворонить? Вот она описывает какие‑то свои девчоночьи страдания… А подростки ещё склонны к самобичеванию: поплакать, пожалеть себя, что никто не любит, что ты никому не нужна, не талантлива, не красива, прыщава и т.д. Пытаются искать себя… Все же через это проходят. И я подумала: хорошо, что я не влезала, что она сама прожила всё это, как и я когда‑то в пубертатном своём периоде. Люди подобные «искания» должны в одиночку проживать. Родители не должны вмешиваться.

«Я, НАВЕРНОЕ, ДЛЯ МАМЫ БЫЛА НЕПРОСТой ДОЧЕРЬЮ»

– А вы подростковый возраст свой как проживали?

– Я была непростая дочь из‑за моего резкоконтинентального характера. Такая резкая, с вызовом. Я всегда очень раздражала многих людей, и маме, наверное, я много чего устраивала. Неровно училась: то пятёрки, то двойки; то я почти вылетала из школы, то я потрясала всех своими успехами. То я бездарная, то я талантливая, то я сомневаюсь в себе... У меня никогда не было середины, уравновешенности… Но я очень благодарна Всевышнему и родителям, что они дали мне именно такой нрав, именно такой стиль мышления. У меня есть смелость, в то же время я не бесшабашная уж совсем. Рассудительной тоже могу быть.

– Как на сцене? И до мурашек доведёте, и в процесс пения всех вовлечёте, и танцевать всех заставите?

– Как в жизни. Я одинаковая и на сцене, и в жизни. Сидючи всю жизнь дома тихо в уголочке, нельзя вдруг выскочить на сцену и начать зажигать. Получится искусственно. Или вообще не получится. Нужна суть человека и честность перед зрителем. Вспомните Нонну Мордюкову – она всю жизнь играла себя. Всё равно мы где‑то своей личностью проявляемся. Хотя, конечно, когда человек играет в кино бандита, это не значит, что он бандит и убийца в жизни. Доля вымысла есть в актёрском амплуа, но и узнаваемость в образе себя самого тоже есть.

«ОТ КАЖДОГО ИЗ НИХ У МЕНЯ ХОТЬ РАЗ В ЖИЗНИ ЗАХОДИЛОСЬ СЕРДЦЕ»

– А из своего коллектива кого бы вы могли выделить?

– Они у меня все разные – как отпечатки пальцев. Очень самобытные и очень талантливые. От каждого из них у меня хоть раз в жизни заходилось сердце. У меня есть азнакаевские ребята – Булатик Закиров, Салаватик Шафиков – султан моего сердца, например. А как я могу не восторгаться своей Ксюшкой Романовой, которая даже Кремль потрясла своей «Барселоной» на гала-концерте шоу «Ну-ка, все вместе!»! И Элизой Гайнутдиновой, которая покорила зрителей и жюри этого шоу своим мистическим исполнением народной песни «Ночь темна»! Они все очень разные. И все неповторимые. И все очень одарённые. И красавцы, каких поискать! И я рада, что мы создали такой хор, где каждый – индивидуальность, где каждый узнаваем, у каждого есть поклонники. Когда мне говорят: «Ой, ваш Данила (Бекшаев) сегодня…», «Ой, ваш Артём (Аношин) поёт как Магомаев!», «А Аиде (Ибраковой) вашей красное платье идёт больше – то, в котором она в прошлый раз была…». Все же критики! Но это очень здорово, что зрители знают по именам хористов. У каждого свои поклонники есть, свои фанаты.

«НЕНАВИЖУ ВЫСОКОМЕРНЫХ АРТИСТОВ!»

– Что для вас в вашей профессии самое главное?

– Самое главное – это красивое служение слушателю. Хочу с публикой быть на «ты», хочу быть близко, в глаза смотреть. Без этой дистанции, когда я на сцене, а они там где‑то сидят внизу... Так свою миссию вижу. Иногда ведь кто-то донимает, пишет гадости в соцсетях или пристаёт: «Давайте я с вами спою! Это будет фантастическая коллаборация! Давайте я с вами спою!»… Сначала так хочется сказать: «Дорогой, у меня есть с кем петь!» Потом одёргиваю себя – нет, я всё‑таки не могу допустить это высокомерие. Ненавижу высокомерных артистов – тех, которые сами черпают всё, что можно, от публики, а сами её презирают. И это очень чувствуется. Я хочу быть близко к публике своей.

ВЕЛИКАЯ СИЛА ХОРА

– Некоторые песни у вас круче, чем у оригинала, получаются…

– Это великая сила хора. С ним всё становится круче, объёмнее. Хор лучше, чем один человек поёт, пусть даже певец этот супергениальный. И слава Аллаху, что сейчас я в какой‑то степени стала автором популяризации хора, хорового пения на земле Татарстана. Я горжусь этим! И ни в коей мере не приписываю это собственной личности, считаю, что просто своевременно начала эту тему продвигать, хотя она на самом деле была на поверхности социальных процессов.

А сейчас все хотят хором петь. Вон какие шикарные проекты в Питере, просто во дворе поют – «Хор на весь двор», по-моему, называется. Во дворах народ собирают. В Москве есть такие проекты, в Екатеринбурге. Но мы этот формат открыли для себя ещё десять лет назад на «Поющей Казани», когда мы со всей Казанью начали петь военные песни 9 Мая перед салютом. Народ поёт с таким вдохновением, и слава Богу! Люди хотят объединяться. И это хорошо. Когда‑то я взяла на себя обязательство, что на любом концерте мы обязательно со всем народом поём.

Мы настолько долго все искали личное пространство и доискались до полного одиночества. Кроме Алисы у человека никого нет. И даже поют сейчас про эту Алису, у группы Gauga, например, такая песня есть…

Понимаете, о чём сейчас поют? Ведь сегодня самая большая беда человечества – это чувство одиночества.

А потом мы говорим, что люди не плодятся, демография в опасности, человечество на грани вымирания. Всё намеренно и специально. А ещё впереди роботизация! Зачем нам люди? Всех же кормить надо. Зачем нам рабочие места?

– Ужас и кошмар. Что делать?

– Спасти от всего этого может только чувственность, человечность. Всё равно мы искусственный интеллект победим, я уверена. Потому что нам быстро надоест эта искусственная идеальность. Она ненормальна. Нам захочется шероховатости, неправильности, естественности, разности. Мы откажемся от фильтров, мы начнём показывать свою натуральную кожу на фотографиях. В моду войдут мудрые возрастные лица с лучиками-морщинками. Настоящего захочется, естественного – трещинки, патинки, складочки…

УРОКИ ТАТАРСКОГО

– Часто в ваших интервью читаю про национальное наследие…

– Не боюсь прослыть малооригинальной, но в основном я этот вопрос для себя так представляю: нам нужно как объект нематериального наследия сохранять такой жанр, как озон кой*, включающий в себя пентатонику и мелизматику. Почему я так за пентатонику? Потому что 90% татарских песен сейчас вне пентатоники – поменяем слова на русские, например, и песня будет звучать как русская. То есть мы, теряя пентатонику, теряем самоидентичность. Меня как только порой не ругают в комментариях, обзывают манкуртом даже. Но я спокойна, я терплю, потому что я записала антологию татарской музыки. Я научила Ксюшу Романову петь гимн Татарстана на татарском. Вы знаете все слова гимна Татарстана? А моя хористка Таня Цветкова их знает. А Настя Чупрунова знает, что такое закон сингармонизма татарской орфоэпии. А вы знаете?

– Я, честно признаюсь, даже слов таких не знаю…

– Вот! А мои хористы знают!

– Вам надо уроки татарского вести!

– Так и веду! Я сделала ролики в социальных сетях. Пожалуйста – учитесь, постигайте!

Считаю, что самое лучшее познание языка – любого – через песню. Песни у нас прикольные. Я приезжаю в Самару, например, и спрашиваю: «Знаете татарский язык? Нет? Сейчас выучим!» И начинаем петь: «Эх, алмагачлары!» («Эх, яблони!» – перевод с татарского»): «Сайрый-сайрый, сайрый-сайрый…» («поют-поют, поют-поют...» – перевод с татарского). Четыре раза повторяется слово в припеве – все послушно повторяют, поют с нами. Так и выучили одно слово, потом второе, которое на повторах. Остальное мы сами допоём. Но зрители уже знают слова и с удовольствием подпевают. И понимают, про что песня.

Считаю, что язык музыки лёгок и красив. Музыка объединяет людей самых разных национальностей, мы все понимаем её язык – язык мира и добра.